Приятель живо интересуется, как развиваются мои отношения с одной барышней, которая моложе меня на двадцать тысяч сигарет, а фигуру которой нельзя описать табачными изделиями, разве что изящной трубкой из корня вишнёвого дерева.
Никак, dear boy, никак, и не могут развиваться: старая развалина Староверов стал монахом из южного монастыря — мало ест, много работает; это ваша жизнь есть дукха, а моя — сплошное созерцание со слабыми вкраплениями романтизма.
Приятель обвиняет меня во лжи. Нет, dear boy, у меня всё, как в детском саду — каша, горшок, игра в больницу. Вот игра в больницу самое слабое звено моего монашеского существования, потому что такая игра предполагает совсем не лечение, а совместный просмотр порно пиписек. Впрочем, в саду мы были наивны как дети (есть подозрение, что мы и были детьми), гениталии девочек нас интересовали ровно в той же степени, как летняя гроза или жук-носорог, а ежедневная утренняя эрекция ещё не стала привычкой.
Да, dear boy, в саду мы были до неприличия чисты (прости за пошлое выражение), хотя и не принимали душ по три раза на дню; душ приходит потом, когда понимаешь: мужики в разной степени, но пахнут аки козёл рогатый (прости за натужную гиперболу, я не про тебя).
Вообще, dear boy, время и правда романтичное — лета не было, нет и не будет, кажется; это называется детсадовским безвременьем. С неба вечно льётся нечто, что синоптики стыдливо называют осадками. Приятно думать у лежанки, лениво слушать дождливые песни, изредка подкидывая дрова в камин.
Вот сука, а у меня камина-то и нет.
